Об ордынской «любви» к Москве.

<Существует достаточно устойчивое мнение, что если бы не поддержка Орды московских князей, Москва, как государство и центр объединения Русских земель, не состоялась бы. Версия имеет глубокие корни и уходит в историографию XIX в. и даже упоминается в работе К. Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII века (Секретная дипломатия XVIII века)». Но так ли это??? Даже при поверхностном взгляде, «любовь» Орды к Москве выглядит очень странной.

Практически весь XIV в. прошёл в противостоянии Москвы и Твери и как следствие этого противостояния и сложился определенный стереотип восприятия тверских и московских князей: первых, как борцом за независимость своих земель, вторых, как верных слуг и рабов ордынского хана и соответственно делался вывод о том, что москвичи пользовались особым покровительством татар.

Москва как центр политической силы заявляет о себе при младшем сыне Невского Данииле, но здесь мы не увидим как-либо преференций Орды в пользу Москвы. Возможно, это связано с тем, что Даниил Александрович сделал ставку не на того претендента в ордынской борьбе за сарайский стол. Он пользовался поддержкой Ногая, а в конечном итоге победил Тохта.

Пик противостояния между московскими и тверскими приходится на княжение Юрия Даниловича и Ивана Калиты. После смерти Даниила Московского, который так и не успел стать великим князем, и Андрея Городецкого, владимирское княжение по решению Тохты досталось Михаилу Тверскому. Юрий Московский безрезультатно пытался оспорить права Михаила, но вынужден был признать тверского князя «старшим братом».

Новый золотоордынский хан Узбек снова ставит Михаила Тверского на Владимирский стол. Но в 1317 году ситуация резко меняется. Используя свои связи среди ордынской элиты, а также, возможно, и новгородские деньги (отношения Михаила Тверского с новгородцами были очень сложными), Юрий Данилович жениться на сестре хана Узбека Кончаке, в крещении Агафьи. Для закрепления своего успеха, а также что бы рассчитаться с кредиторами, московский князь решает пограбить тверские земли. Нечто подобное, ранее, делала и Михаил Тверской. В 1304 году источник сообщает: « В тот же год князь Михаил Ярославич, внук Ярослава, правнук Всеволода, пошел ратью к Москве на великого князя Юрия Даниловича, внука Александра, правнука Ярослава, праправнука Всеволода, и на братию его. И была им брань многая, и понемногу примирились.»

В Бертеневской битве тверичи наголову разбивают москвичей, причем в плен попадает, и сестра хана Кончака, жена Юрия, где она загадочным образом умирает. Михаила вызвали на суд в Орду, и он, скорее всего не без помощи Юрия, был казнен.

Ни особое «положение» Москвы, ни статус родственника хана не спасли Юрия от тверских интриг. В 1322 году Узбек отнял великое княжение у Юрия и передал его сыну Михаила Тверского Дмитрию Грозные Очи. По мнению А.А Горского, одной из причин такого решения хана была самостоятельная политика Юрия. Исследователь пишет: «Элементы сопротивления воле (именно воле, а не власти в принципе) Орды в деятельности Юрия Даниловича просматриваются в намного большей степени, чем в деятельности его современников – тверских князей»

Юрий Данилович погибает в ставке хана от руки своего тверского соперника Дмитрия. Но несмотря на второе подряд преступление тверичей против ордынских законов, Узбек не торопится с решением о судьбе Дмитрия, а великим князем становится еще один тверской правитель Александр. Источник пишет: «И был хан Азбяк гневен очень на всех князей тверских, и называл их крамольниками, и противниками, и ратных себе. Но хотя и гневен был на них, но после великого князя Дмитрия Михайловича дал княжение брату его князю Александру Михайловичу.» Достаточно странное решение хана, особенно в контексте «безусловной» поддержки Москвы.

В 1327 году, почти сразу после получения великого княжения Александром, в Твери вспыхивает антиордынское восстание. Поводом к восстанию послужили бесчинства татар, возглавляемые двоюродным братом Узбека Шевкалом (Чолхан или Щелкан). В результате мятежа татары с Шевкалом были перебиты. Для усмирения и наказания бунтующих, Узбек послал в Тверь большую рать. К карательному походу присоединился Иван Калита, и Александр Васильевич Суздальский, и «с ним дядя его Василий Александрович». Тверская земля подверглась страшному разорению «и людеи множество погуби, а иныя в полонъ поведоша, а Тверь и вся грады огнемъ пожгоша»

Александр Тверской бежит в Новгород, а потом в Псков. За ним следом отправляется Калита что бы доставить «мятежного князя» в Орду. Псковичи наотрез отказываются выдавать Александра Калите и только вмешательство митрополита Феогноста, и его угроза отлучения Пскова, заставили Александра покинуть город и бежать в Литву.

Относительно великого княжения Узбек принимает нестандартное решение. Оно было поделено между Иваном Калитой и Александром Суздальским, причем сам Владимир как главный стол и Поволжье, остались вне сферы влияния московского князя. В 1331 году по смерти суздальского князя Калита получает все Великое княжение.

Без сомнений, политика Ивана Калиты и его сына Сименона Гордого основывалась на полной лояльности Орде, но называть их положение в Сарае достаточно прочным и устойчивым, не приходится. Не приходится говорить и об особом расположении к ним ханов. В 1337 году «мятежник» Александр Тверской получает прощение от Узбека и свою вотчину: «дал ему хан Азбяк честь великую, и пожаловал его вотчиною его княжением Тверским, и отпустил его на Русь.» Вероятнее всего, после получения прощения в Орде, Александр замахнулся на большее и стал предъявлять права на все великое княжение. Договориться с Калитой о разделе «сфер влияния» не удалось. Источник сообщает: «А с великим князем Иоанном Даниловичем, обмениваясь сообщениями о вотчине, ни о чем не договорились и мира не взяли.»

Калита осознавал всю опасность связанную с возвращением прямого конкурента. В 1339 году он едет в Орду. О сложности и непредсказуемости ситуации говорит фраза из его завещания: «А по моим грехом, ци имугь искали татарове которых волостии, а отоимуться, вам, сыном моим, и княгини моей поде лита вы ся опять ты ми волостми на то место.» В ставку хана он поехал с детьми, тем самым надеясь убедить Узбека в своей правоте и лояльности. В борьбе «интриг» Иван Данилович одержал верх. Александр был вызван в Орду и казнен вместе с сыном.

Существует устойчивое мнение относительно того, что Калита, пользуясь поддержкой Орды, скупал земли у менее состоятельных правителей и тем самым расширил пределы Московского княжества. Однако, за время его княжения были приобретены Углич, Галич (Галичь Мерьский) и Белоозеро. Интересно то, что статус этих земель был крайне запутанный. За Белоозеро, и Галич воюют потомки Ивана Даниловича: Донской и Гордый. Возможно эти земли были взяты московским князем в пожизненное управление с обязанностью выплаты ордынского «выхода».

А.А.Горский анализируя приобретения московских правителей, приходит к выводу, что «доля московских «примыслов», сделанных с участием Орды, во все периоды ниже, чем у правителей иных княжеств. Эти данные показывают, что традиционное представление об особой поддержке Ордой Москвы, способствовавшей выходу Московского княжества на первенствующие позиции, не вполне соответствует»

В 1340 году Калита умирает. Его сын Симеон едет в Орду за ярлыком на великое княжение. Узбек выдает ярлык, но отнимает права на Нижегородское княжество. Видимо, разочаровавшись в тверских князьях и не желая чрезмерного усиления Москвы, он делает ставку на третью силу в лице суздальских князей. Наследник Узбека Джанибек повторно подтверждает права Симеона, но Нижний Новгород не отдает, несмотря на настойчивые попытки московского князя его вернуть.

Впоследствии появление суздальско-нижегородских князей на политической сцене Северо-Восточной Руси сыграет свою роль. Сразу после смерти Симеона Гордого князь Константин Суздальский при поддержке новгородцев пытается оспорить великое княжение у Ивана Красного. В 1360 году Дмитрий Константинович получает ярлык на великое княжение, 1382, во время Тохтамышева нашествия, не без помощи нижегородских князей, была взята Москва.

В короткое правление Ивана Красного произошел интересный случай, связанный с набирающей силы Рязанью. Молодой и амбициозный рязанский князь Олег отнял у москвичей Лопасню. Военного потенциала Москвы хватило бы на то, чтобы отбить Лопасню, позднее Донской это показал, одержав победу при Скорнищево, но Иван не решился. Причиной такого пассивного поведения было то, что хан оставил завоеванную территорию за Рязанью. В Духовной Ивана Ивановича об этом записано: «А ци по грехомъ имуть изъ Орды искати Коломны, или Лопастеньскихъ местъ, или отъменьныхъ местъ Рязаньскихъ, а ци по грехомъ отоймется которое место, дети мои Князь Дмитрий и Князь Иванъ»

Итак, можно резюмировать следующее: к моменту начала княжения Дмитрия Донского и ордынской «замятни», в результате ханской политике, суть которой заключалась в недопущении чрезмерного усиления одного из княжеств, Москва получила трех основных конкурентов: Тверь, Рязань и Нижний. В борьбе с этими конкурентами, которая и являлась как раз-таки следствием татарской политики, Москва и сформировалась как центр объединения Русских земель. Можно сказать, что возвышение Москвы произошло на благодаря Орде, а скорее вопреки ее действиям.p>
</p>

Бред от М.Голденкова.

Михаил Голденков, белорусский публицист, очередной «срыватель покров» с нашей истории и «луч света» в темном российском прошлом. Автор таких «шедевров» как «Империя. Собирание земель русских», «Русь. Другая история» и ряда подобных «нетленок»

Листая его «Империю...», нарвался на главу «Мордвины — русские богатыри» и …удивился. Удивился тому, как автор интерпретирует источники. Остановимся на нескольких перлах только этой главы.

Мнение, что москали — это финны, и к славянам никакого отношения не имевшие, в среде так называемых популизаторов, бытует давно. Но как они это доказывают? В подтверждение своей гипотезы Голденков цитирует Оленария, немецкого путешественника и дипломата. ««Я с удивлением наблюдал, как русские и финские мальчишки лет 8, 9 или 10 в тонких простых холщовых кафтанах, босоногие, точно гуси, с полчаса ходили и стояли на снегу, как будто не замечая нестерпимого мороза» …»

То есть, сам Оленарий отличает финских мальчиков от русских, а Годленков, нет. Но он не сдается и поясняет. «Естественно, что за русских Олеарий принимал все тех же финских мальчишек, но православных, либо говоривших на русском языке.»

По Голденкову, русские это крещенные финны, говорящие на русском языке, причем автор игнорирует дальнейшие сообщения своего источника. Относительно языка Оленарий пишет: «Приведенные буквы и письмена Русские употребляют как в печатных, так и в рукописных книгах на своем языке, который хотя и отличается от Славянского и Польского, но до такой степени схож и родствен с ними, что, зная один какой-нибудь из этих языков, легко можно понимать другой.». Остаётся не ясным вопрос, каким образом финны заговорили на славянском языке?

На это автор отвечает следующей фразой: «На самом же деле Москва собирала финские земли, привнося в них уродливую форму, заставляя говорить по-русски финно-угров и молиться на болгарский манер, давая детям нетипичные имена по болгарским святкам, называемым московитами греческими»

Обратимся опять-таки к Олеанарию, который пишет: «Вообще же, впрочем, не слышно, чтобы Русские насильно кого обращали в свою Веру и, напротив, каждому они предоставляют свободу совести, хотя бы это были их подданные, или рабы». Получается, что источники на которые ссылается автор, говорят совсем о другом.

Белорусский исследователь сообщает: «Адам Олеарий, немецкий ученый, побывавший в Московии в 1634 г. также отмечал отменное здоровье местного населения (понятно, что финского)» То, что местное население финское, понятно только Голденкову, ни Оленарий, ни Маржерет об этом не говорят

Пытаясь связать длинное с холодным, Голденков приводит слова Маржерета о здоровье и долголетие населения, заявляя, что эта фраза относится к мордве и подкрепляя это цитатой И.М.Малиева(1878 г): «Между мордвою встречаются 100-летние старики, еще полностью бодрые, что в состоянии работать легкую работу. «Еще двое лаптей в день сплетет», — с гордостью говорят о них односельчане».

Но слава Маржерета: «Среди них много людей пожилых, 80-, 100- либо 120-летних. Только в этом возрасте они подвержены болезням.» относятся как раз-таки к русским, так, как, и он и Оленарий, в отличие от Годленкова, знали где русский, а где мордвин. Описывая русское войско, французский наемник отмечает: «Татары, которые за ежегодную плату служат императору вместе с мордвинами»

Еще один интересный перл: «В эпоху Золотой Орды мордва и родственная ей эрзя, как и все московиты, переняли у татар магометанство и соответственно традицию заводить столько жен, сколько позволял достаток мужа» Вот это настоящий срыв покров, удар по скрепам и вынос мозга!!!!

Правда непонятно как московиты стали снова православными и куда девать целый пласт религиозной литературы XIII-XVвв.? Что же касается многоженства, то ни один источник, ни русский, ни иностранный об этом не пишет. Видимо, Голденков спутал «левые» похождения московитов, о чем упоминают и Герберштейн, и Оленарий, с самим браком. А о браке московитов эти же авторы пишут очень подробно и никаких намеков на многоженство у них не видно.

И наконец о генетике. Михаил Анатольевич делает следующие заключение. «С начала XXI в. даже в России наконец-то стали широко распространяться утверждения о том, что современный русский народ по своему происхождению является преимущественно финно-угорским, а не славянским, а славянский язык и культуру лишь воспринял извне. Но вот что любопытно: в то время как эту версию красноречиво подтверждает результат масштабной генетической экспертизы гаплогрупп Y-хромосомы, передающихся из поколения в поколение по мужской линии практически без изменения, находятся российские филологи и историки, которые умудряются с этим спорить.»

С этим спорит ведущий российский генетик О.Балановский. В своей работе «Как складывался генофонд славян и балтов» ученый делает вывод: «Но, несмотря на то, что в генофонде западных и восточных славян велик ассимилированный компонент их соседей по Восточно-Европейской равнине, эти славянские популяции формируют генетически довольно целостную группу, отличающуюся как от своих западных соседей (германоязычных популяций), так и от соседей восточных и северных (финно-угорских народов). Конечно, из этого правила можно найти пару исключений, но они сосредоточены на периферии ареала западных и восточных славян. Например, у своеобразного генофонда чехов есть определенное генетическое сходство с их немецкими соседями на западе, однако другие западно-славянские популяции (поляки и сорбы) генетически четко отделяются от своих соседей-немцев. Аналогично, на другом конце славянского ареала, северные русские имеют ярко выраженное сходство с финно-угорскими и балтскими популяциями, но такого явного сходства не наблюдается для центральных или южных русских, не говоря уже о других славянских народах.»

Исторический бред подобен короновирусу, заразен и непредсказуем, и уберечься от него можно только одним способом: читать источники. Так что, читайте источники.























Родовая честь

<В древнерусском источнике «Златая цепь», в рассказе о храбрости есть интересный пассаж: «Когда идешь с князем на войну: езди с храбрыми напереди, чтобы и роду твоему добыть честь, и себе доброе имя». Бросилось в глаза то, что «роду твоему добыть честь» первично по отношению к своему «доброму имени», то есть все действия и поступки человека идут не в его «личную копилку» и работают не на его личную честь, а в «копилку рода», тем самым накладывая обязательства не только перед самим собой, но и перед своими предками и потомками. Фраза летописца XVI в. «послужим государю малу, а от великого честь приимем, а по нас и дети наши.», является подтверждением вышесказанному.

Само понятие «чести» средневекового человека отличалось от современного понимания этого слова, где на первом месте стоят личные моральные качества индивидуума. П.С.Стефанович пишет: «В силу конкретности средневекового мышления, мало оперировавшего абстрактными понятиями, под «честью» могли понимать не только то уважение, которое следовало оказывать лицу, облечённому той или иной властью или саном, обладающему тем или иным статусом, но и сам сан, статус, власть». По мнению исследователя, «честь» это прежде всего социальный статус и достоинство его обладателя.

Интересное наблюдение делает Ю.М.Лотман, который замечает, что «в русских источниках. честь всегда дают, берут, воздают, оказывают. Честь неизменно связывается с актом обмена, требующим материального знака». В данном случае к социальной составляющей понятия добавляется еще и материальная.

Н.Коллман так же связывает понятие «чести» с материальными атрибутами. Она пишет: «Одновременно имущество было своего рода открытой книгой, в которой были "записаны" славные дела земледельца, воина, пирата, вора; имущество было "книгой", которую можно было прочитать.»

Ю.В.Селезнев, анализируя сообщения в летописях о поездках русских князей в Орду и понятия «честь» и «пожалования», приходит к выводу, что «характер подчинения русских князей ордынским ханам определяется в XIII столетии словом «честь». В XIV в. происходит замена понятия «честь» словом «пожалование». Такое изменение в терминологии исследователь связывает с переходом русских князей из статуса «улусника» в статус «служебника» ордынского хана. Версия о трансформации вассальных отношений русских князей в подданнические на сегодняшний день является дискуссионной, но в контексте понимания «чести» как социально-материального атрибута властителя видится вполне уместной.

Смысл понятия родовая честь находит свое отражение и в такой системе социальных, служебных и бытовых норм как местничество. Местничество институт феодальной иерархии, сложившийся в Московском государстве в XV-XVII вв. Предположительно восходит к обычаю распределения мест за княжеским столом. Место в иерархи знати определялось служебным положением и прошлыми заслугами предков. Лицо, у которого боярином был дед, могло претендовать на более высокое назначение, чем тот человек, у кого боярином был отец.

В такой сложной системе отношений боярских родов часто возникали конфликты за право занимать ту или иную должность. Для решения спорных вопросов назначался суд. Судьи занимались проверкой фактов по разрядным книгам, документам личных архивов, информации Разрядного приказа. Также собирались свидетельские показания, и сравнивался счет «мест» предков спорящих сторон. Часто решением конфликтных ситуаций занимался и сам государь. Известна фраза Ивана III накануне битвы при Ведроши: «И тебе стеречь не князь Данила, стеречь тебе меня да моево дела, а каковы воеводы в большом полку, таковы воеводы чинят и в сторожевом полку, ино не сором тебе быть в сторожевом полку»

Французский историк А. Берелович объясняет понятие «чести», за которую борется местник, как «коллективный капитал престижа», состоящий из заслуг как живых, так и давно умерших членов родового клана, требовавшего от своих членов умения распорядиться этим общим наследством, которое можно было прирастить только царской службой.»

Дела о «бесчестии» рода находились на рассмотрении суда достаточно часто. Известен случай спора между кн. М. Г. Ромодановский и А.С. Шеиным уже после отмены местничества. Первый обозвал род Шеиных «изменническим» (вспомнив, видимо, казненного деда, М. Б. Шеина) и «величался московским князем»; в свою очередь, А. С. Шеин ругал его «худым князем». Известный вельможа раннего петровского времени кн. Б. А. Голицын присудил обоих к штрафу за бесчестье, а Ромодановского - еще и к тюрьме, причем с чисто местнической формулировкой - «честь Шейных перед ними во многом знатна, и люди они перед ним честные»

Результаты иерархического конфликта влиял и на дальнейшее продвижение по службе и карьеру. Исследователь русского местничества Ю.М.Эскин отмечает: «что результат местнического дела пусть косвенно, но отражался на карьерном росте и финансовом положении дворянина и его клана, хотя с полной уверенностью отделить здесь причину от следствия мы не можем. Ясно одно - служилым людям XVI-XVII вв. было за что бороться в местнических тяжбах, даже если с виду это никак не задевало их «честь» и материальное положение.»

Косвенным подтверждением «чести» как статусного социального знака, которую «дают», «берут», «жалуют» служит цитата из «Созерцания» Сильвестра Медведева: «хотя из меньшаго чина, за ево службу или за разум пожалована честию равною болярства, и с ним о том никому не считатися.»

Для русского средневекового человека родовая честь — это не просто набор личных качеств, служащих только ему, но и «инвестиции» в свой род и в его место в корпорации знати. Ю.М.Эскин отмечает: «Итак, в западноевропейских условиях корпорация защищала, «прикрывала» сначала личность, а затем род; в России же - наоборот: сначала род и его место в иерархии в корпорации, а уже затем - личность как составную часть рода и корпорации. Поэтому отношение «вассал - сюзерен» здесь будет точнее выразить формулой «род вассала - род сюзерена»: преемственность службы предков местника предкам государя - постоянный сюжет челобитных, демонстрирующий глубину патриархальности их связей.»

Родовая честь для человека Средневековья это прежде всего его ответственность как перед своими предками, так и перед потомками, что является ее отличительным свойством от более позднего понимания «чести» как совокупности личных качеств и ответственности человека только перед самим собой.










p>
</p>

Ошибка ли Сигизмунда III

Сигизмунд III король Польши и великий князь Литовский (1587-1632) внес свой весомый вклад в развитие русской Смуты. В 1609 году он вторгся в пределы Российского государства и осадил Смоленск. После низложения Василия Шуйского и решения московских бояр избрать королевича Владислава на московский стол, он отказался отпускать своего сына в Москву, предложив вместо него, себя самого.

По мнению современников событий это была одна из ключевых ошибок польского короля, следствием которой стал крах Московской кампании, и потеря надежды включить Русское государство в сферу влияния Речи Посполитой. С.Кобержицкий, данцингский кастелян, живший в эту эпоху отмечает: «Победы в Московии, взятие Смоленска и плен Василия Шуйского такую произвели радость в Польше, что, казалось, помутили мысли и помешали рассудок короля и вельмож: они твердо были уверены, что побежденная Московия скоро будет под польский скипетром»

С.Жолкевский, активный лоббист Владислава на московский трон, приводя доводы в пользу своего протеже, в заключении пишет: «Но уши е. в. короля были закрыты для убеждений гетмана, после приезда которого с послами Московскими было снова несколько совещаний»

Вышеупомянутый С.Кобержицкий сообщает: «Гетман Жолкевский с самого начала говорил королю об единственном средстве утушить московское восстание, —отпустить королевича Владислава, избранного в цари, и заклинал Сигизмунда исполнить договор. Мысль Жолкевского поддерживали многие магнаты, того требовало и просило войско — показать королевича народу и войску, и тем уничтожить все смятения, расстроить тайные замыслы недоброжелателей; но король оставался непреклонным и слушался только тех людей, которые пользовались его благосклонностью.»

Однако, если рассмотреть всю совокупность факторов, которые привели Сигизмунда к решению не отпускать своего сына в Москву, то такое решение выглядит достаточно логичным.

Во-первых, свежи были воспоминания о том, что сделали москвичи с Лжедмитрием I, и такую судьбу своему наследнику он не желал, особенно если учесть, что на первое время Владислав вынужден будет опираться только на своих соотечественников, прибывших с ним. Вероятность эксцессов между поляками и москвичами была очень высока и какие обороты примут события после этих конфликтов, неизвестно.

Во-вторых, опора на московское боярство, которое готово было признать польского наследника государем, выглядело очень сомнительной. Примеры переходов от царя Василия Шуйского к тушинскому вору, а потом обратно были так же свежи. К тому же стоит учитывать сложные и противоречивые отношения внутри самого боярства и различия их интересов.

В-третьих, одним из условий вступления Владислава на московский трон было принятия православия, о чем москвичи четко заявили в договоре с Жолкевским: «и ото всего освященного собору Греческия веры, по прежнему чину и достоянию, как прежние великие государи цари московские венчались.». Принятие православия Владиславом вызвало бы резкую реакцию Рима и папы, что вполне естественно в условиях Реформации и религиозного противостояния в Европе, и Сигизмунд как верный католик без сомнения это учитывал.

В-четвертых, надежда на церковную унию с Москвой, которую питал Сигизмунд и которая так же нашла бы благожелательный отклик Рима, таяла с каждой минутой. В том же договоре москвичей с Жолкевским есть четкий пункт: «и Римския веры и иных розных вер костелов и всяких иных вер молебных храмов в Московском государстве и по городам, и по селам нигде не ставити». Данный пункт был прописан объемно и внятно и даже строительство костела для прибывших с Владиславом поляков и литовцев должно быть согласовано с патриархом: «о том государю королевичу с патриархом и со всем духовным чином и с бояры, и со всеми думными людьми говорити». Упорство в отстаивании веры, которое впоследствии проявили, и Филарет и Гемоген, первый оказался в плену, второй погиб в заточении, служит доказательством этого факта.

В-пятых, Сигизмунд не без оснований опасался что в условиях Смуты москвичи воспользуются его помощью в борьбе со вторым самозванцем и «обманут». Свои опасения он изложил в сообщении Андросову в Москву: «ибо их [бояр] пожелания кажутся подозрительными. Просить о королевиче, целовать ему крест, от отца требовать, чтобы уничтожил вора, привел к повиновению [мятежные] города и области и [в то же время], чтобы отступил и увел свое войско. А если после отступления и увода войска столица вновь будет осаждена, если снова укрепится вор и вновь произойдет смута, снова восстанут города, - вот и крестное целование [будет] нипочем и его величество [окажется] обманутым.» Возможно, часть московского боярства рассчитывала решить проблемы с помощью польского короля и признание Владислава служило «отвлекающим маневром» для прикрытия своих истинных целей. Опыт «низложения государей» к тому периоду времени в Москве был накоплен немалый, начиная от Федора Годунова и кончая Василием Шуйским.

В-шестых, в условиях Смуты обстановка менялась достаточно быстро и непредсказуемо. Если к началу Смоленского похода Сигизмунда можно условно выделить три центра сил: Василия Шуйского, Лжедмитрия II и самого Сигизмунда (здесь одним из поводов вторжения послужил Выборгский договор со Швецией, заключенной Россией в феврале 1609 года, так как Польша воевала с ней уже не один год), то к 1610 году ситуация изменилась. Падение Шуйского, польский гарнизон в Москве, убийство Лжедмитрия II открывали перед польским королем дополнительные возможности овладеть самому московским троном и эти возможности выглядели очень перспективными.

В-седьмых, все-таки стоит коснуться и шведского фактора. Сигизмунд после изгнания из Швеции долгое время не оставлял попыток стать вновь их королем. Усиление Швеции на Северо-Западе России вело к ослаблению позиций как Речи Посполитой, так и перспектив самого Сигизмунда на шведский трон. Одним из поводов Русского похода стал договор об оборонительном союзе между Россией и Швецией. Очень возможным видится, что усиление Швеции в России, которое не отвечало интересам польского короля, так же послужило мотивом для решения занять московский стол.

В заключении хочется сказать, что реальных и обоснованных причин не отпускать Владислава в Москву у польского короля было достаточно. Что же касается перспектив самого Владислава стать московским царем, то здесь мнения расходятся. В.Б.Кобрин считает это одной из «утраченных возможностей Смуты». Ученый пишет: «Можно предположить, что воцарение православного Владислава на Руси принесло бы хорошие результаты. Дело не в личных качествах принца: став впоследствии польским королем, Владислав ничем особенно выдающимся себя не проявил. Существенно другое: те элементы договорных отношений между монархом и страной, которые были намечены в «крестоцеловальной записи» Василия Шуйского, получали свое дальнейшее развитие. Само воцарение Владислава было обусловлено многочисленными статьями соглашения. Сам же Владислав превратился бы в русского царя польского происхождения, как его отец Сигизмунд был польским королем шведского происхождения.»

Альтернативная история, это все-таки не история, но осмелюсь высказать предположение, что судьба Владислава была бы достаточно печальной. Учитывая реалии того времени, жёсткое противостояние различных групп московской знати, непримиримую позицию в отношении унии и католичества русского духовенства, он, возможно, повторил бы судьбу Федора Годунова, двух Лжедмитриев и Василия Шуйского.

Шеин или Скопин-Шуйский.

Как-то зашел спор, кто «круче» из двух Михаилов, Шеин или Скопин-Шуйский??? Оба, яркие неординарные личности, знаковые фигуры Смутного времени. И стало интересно сравнить их как военачальников, так и реальную значимость их дел в тяжелые для России времена.

Скопин-Шуйский, не состоявшаяся «надежда» России, славен прежде всего тем, что деблокировал Москву и нанес литовским войскам ряд чувствительных поражений. Об его умении как полководца очень хорошо написал С. Жолкевский, так же участник событий, только с другой стороны: «Скопин отражал их, избегая сражения, и стеснял их новыми укреплениями. Укрепления сии были наподобие отдельных укреплений или замков, каковой хитрости Москвитян научил Шум». Он так же вошел в историю как предтеча создания полков нового строя, пытаясь перенимать опыт западных стран в изменившихся реалиях времени.

Стратегия Скопина-Шуйского отличалась определенной новизной. С помощью цепи построенных укреплений, внутри которых находились мобильные воинские отряды, он блокировал крепость или лагерь врага, тем самым перерезая коммуникационные линии обороняющихся. Этот способ ведения боевых действий был им заимствован у голландского полководца Морица Оранского.

В.В. Каргалов отмечает: «Заслуга Скопина-Шуйского состоит в том, что он широко использовал эту «нидерландскую хитрость» в военных действиях и перешел от передвижного гуляй-города к системе постоянных острожков, обеспечивших ему перевес в сражениях. Это также ликвидировало зависимость от условий местности, дало возможность везде создавать «крепкое место», в котором «пешие люди» успешно отбивали атаки польско-литовской кавалерии — главной ударной силы интервентов.»

М.Б.Шеин знаменит прежде всего героической обороной Смоленска от войск польского короля Сигизмунда, которая сковала значительные силы противника и не дала им воспользоваться благоприятной ситуацией, сложившийся после взятия Москвы. Как правило, подчеркивают именно героизм защитников Смоленска и самого Шеина, однако, стоит отметить что без умело руководство обороной города, выдержать почти двухлетнюю осаду на одном упорстве, было бы невозможно.

Сама оборона Смоленска была организована достаточно грамотно. Шеин умело использовал разведывательные данные "короля чают под Смоленск к Спасову дни" и заранее начал подготовку к встрече с противником. С уезда собрал даточных людей «с сохи по 6 человек, с пищальми и с топоры»; выжег деревянный посад Смоленска и «расписал всех осадных людей по башням» (38 отрядов по 50 человек). Всего гарнизон насчитывал 600 дворян и детей боярских из Вязьмы и Дорогобужа, 500 стрельцов и пушкарей, 2 тыс. вооруженных посадских и 600 даточных людей «с пищальми и топорами» (О. Курбатов).

Некоторый критики отмечают то, что Шеин, располагая достаточным количеством времени, не обеспечил город продуктами питания и как следствие этого, осажденные имели проблемы с водой и продовольствием. Стоит отметить то, что Смоленск продержался 20 месяцев и был практически отрезан от остального мира и если бы проблемы с продовольствием были бы изначально, то крепость навряд ли бы выдержала бы столь длительную осаду. В дальнейшем, голод и болезни сделали свое дело, истощив силы защитников крепости.

Стратегия обороны города выбранная Шеиным отличалась большой активностью. Защитники города делали частые и дерзкие вылазки. Польский источник сообщает: «Несколько русских, по научению одного Венгерца, давно поселившегося в России, пробравшись по бревнам моста, где были поделаны скамьи, благодаря неосторожности порутчика и беспечности пехоты старосты Сандецкого, которая поставлена была не допускать русских брать воду у моста с той стороны, где находятся шанцы маршала, украли ее знамя и ушли с ним без вреда, ранив хорунжего, который в пьяном виде один напал на них, отнимая знамя.»

Между поляками и смолянами развернулась настоящая подкопно-миная война и каждый раз сражения этой войны заканчивались в пользу смолян. Шведский источник отмечает: «так как горожане весьма храбро оборонялись при всех нападениях, а все подземные подкопы подрывали своими поперечными ходами (и вели много подземных работ).» Упорная и умелая оборона Смоленска сковала значительные силы польского войска во главе с самим королем.

Сложно сказать, почему Сигизмунд не последовал совету Жолкевского и не двинулся на Москву, оставив Смоленск, но тот факт, что после взятия города польскими войсками, Шеин, вопреки всем традициям ведения войн, был подвергнут пытке и отправлен в Литву, говорит о том, что взятие Смоленска, несмотря на всеобщее ликование в Польше, была все-таки пирровой победой короля.

Сравнивая двух полководцев стоит остановится на нескольких моментах. Во-первых, победы Скопина-Шуйского без помощи Шеина были вряд ли возможны. Ещё до начала осады, смоленский воевода выделил приличный отряд в помощь Скопину, да и сама осада удерживала значительные польско-литовские силы у города.

Во-вторых, к сожалению, деблокация Москвы имела лишь локальный успех и не стала ключевым и переломным моментом русской Смуты. Вины Скопина-Шуйского в этом нет, так как он преждевременно скончался, но факт остается фактом. В 1610 году Москва была оккупирована поляками. Тогда как оборона Смоленска стала началом конца Русской смуты. Измождённое польское войско было не в состоянии продолжить дальнейшее продвижение к Москве. Участник событий польский ротмистр Н. Мархоцкий пишет: «После взятия крепости король пробыл под Смоленском недолго и вернулся в Польшу (вместо того, чтобы идти к столице). Если бы из-под Смоленска войска пришли к столице и поставили свой обоз в тылу у московского войска, то последнему пришлось бы так туго, что москвитяне непременно склонились бы перед королем. Если бы мы и тогда не принудили неприятеля к сдаче, то наверняка сделали бы это после прихода войска Сапеги.»

В-третьих, нельзя сбрасывать и то обстоятельство, что в войсках Скопина-Шуйского присутствовали наемники, боеспособность которых превосходила польско-литовские силы, да и наличие в союзниках такого военачальника как Якоба Делагарди делало это преимущество очень существенным. Как пишет С.Жолкевский: «и хотя наши имели довольно силы, так, что удобно могли бы противустать этому войску, но им недоставало должного устройства» Шеин такими возможностями не обладал.

В-четвертых, называть Скопина-Шуйского реформатором русской армии думается все-таки преждевременно. Времени на осуществление серьезных преобразований у него не было. Фиаско под Клушиным тому подтверждение. Однако стоит отметить его стратегическое видение ситуации, что подтверждают и противники. Тот же Жолкевский пишет: «Сей Шуйский-Скопин хотя был молод, ибо ему было не более двадцати двух лет, но, как говорят люди, которые его знали, был наделен отличными дарованиями души и тела, великим разумом не по летам». Если и говорить о полках нового строя, то это все-таки времена Михаила Романова.

Не был чужд новаторским идеям в военном деле и Шеин. Историк В. Каргалов предполагает, что в битве при Добрыничах смоленский герой уверовал в «чудесную силу огненного боя». Об умелом использовании артиллерии смолянами сообщает и польский источник: «Это первый, погибший от ядра. У одного товарища из роты г. Тенчинского убили двух обозных лошадей и двух гайдуцких. Русские часто, однако стреляют и из порядочных орудий.»

В-пятых, интерес представляет и сама карьера Скопина-Шуйского и Шеина. Скопин происходил из славного рода Шуйских, основателем которого был младший брат Невского Андрей. По сути он являлся одним из «принцев крови» в царствовании своего родственника Василия Ивановича и реальным претендентом на престол, как в силу своего воинского таланта, так и в силу происхождения. Ведущая роль в армии ему была уже обеспечена.

Шеин свое воеводство добился саблей и личным мужеством, о чем неоднократно сообщают источники. Уже в битве при Добрыничах он спас главного воеводу князя Мстиславского. Исаак Масса пишет: «С пленными послали к царю молодого дворянина, с просьбой к царю наградить этого дворянина, ибо в одном сражении он спас от смерти воеводу; и я видел, как все это было привезено в Москву 8 февраля 1605 года»

О личном мужестве смоленского воеводы говорят и его противники. С.Жолкевский отмечает: «Шеин исполнен был мужественным духом и часто воспоминал отважную смерть отца своего, павшего при взятии Сокола в Царствование Короля Стефана; также говаривал часто пред своими, что намерен защищать Смоленск до последнего дыхания.»
Резюмируя вышесказанное, сделаю предположение. Скопин-Шуйский так и остался потенциальной надеждой России, и его ранняя и загадочная смерть только усилили этот потенциал и ожидания современников. Русский Хронограф 1617 года пишет: «Думаю, что и вся земля Русская была бы вызволена из рук супостатов мужеством и храбростью его, если бы темный гроб, всем уготованный, не скрыл бы его прославленную храбрость» Именно слово думаю является здесь ключевой, отражающая надежды людей того беспокойного времени.

Шеин, мужественно и умело обороняя Смоленск, превратил надежду на избавления от «рук супостатов» в реальное действие следствием которого стало освобождение Москвы от врагов.. Судьба жестоко посмеялась над смоленским героем. В 1634 году он был казнен по обвинению в измене и поводом послужил неудачный поход под тот же самый Смоленск с целью его возврата.


О некоторых «непотребствах» на Руси.

<Тема сексуальных отношение на Руси долгое время являлась малоизученной областью и возможно, но не бесспорно, на такое отношение к изучению вопроса повлияла церковь, которая считала интимные отношения грехом, а секс нужен был только для зачатия потомства. Так был ли секс на Руси?

О достаточно вольной сексуальной жизни славян существует ряд упоминаний. Арабский автор ал-Бекри пишет: «А когда мужчина женится и найдет свою жену девственною, он ей говорит: если бы было у тебя что-нибудь хорошее, то мужчины полюбили бы тебя, и ты избрала бы себе кого-нибудь, который бы тебя лишил невинности — и прогоняет ее и отрекается от нее.»

Автор «Повести временных лет» так же отмечает распутство славян: «и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены.» Принято считать, что данное сообщение, написанное монахом, идет в контексте противопоставления темного язычества и нравственного христианства, показывая тем самым в каком «сраме» жили племена до принятия веры.

В том же контексте противопоставления показан и Владимир Святой: «И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растлевая девиц. Был он такой же женолюбец, как и Соломон, ибо говорят, что у Соломона было семьсот жен и триста наложниц.» После принятия крещения князь прозрел и «после этого жил Владимир в христианском законе»

Правда, слава о «невоздержанности» Владимира перешагнула даже границы его земель. Титмар из Мерезебурга в своей «Хроники» пишет: «Вышеназванный король имел повязку на чреслах, чтобы помочь врожденной грешной слабости. Но учитель нашего спасения Христос, когда приказывал, чтобы наши переполненные вредящей невоздержанностью чресла были перевязаны, поучал воздержанию, а не возбуждению»

С принятием христианства ситуация на Руси мало чем изменилась. В Пространной редакции устава Ярослава встречается ряд интересных моментов, регулирующих «деликатные» стороны жизни. «Аще кто умчить дѣвку или понасилить, аще боярьская дщи будеть, за соромъ еи 5 Гривенъ золота, а митрополиту 5 гривенъ золота. Аще будеть мѣнших бояръ, еи гривна золота, а митрополиту гривна золота. Аже добрыихъ людеи будеть, двѣ гривнѣ серебра за соромъ, а митрополиту рубль, а на умычницѣх по 60 митрополиту, а князь ихъ казнить.»
Наказания осуществлялись видимо в три этапа: денежная компенсация пострадавшему, плата священнику за разбор дела и духовное, епитимья, которая могла принимать различные формы от длительного отлучения от причастия до множества поклонов перед иконой. Под словами «а князь ихъ казнить» скорее всего понималось передача дела на княжий суд. Стоит отметить, что штрафы по тем временам были очень приличными, так гривна золота приравнивалась к слитку весом в 160 гр.

В отличие от византийских законов, русские правовые нормы были достаточно мягки. Приведем ряд примеров.

«Аще кто съблудить съ черницею, митрополиту 40 гривенъ, а въ опитимию вложить.
Аще кто съ животиною блуд створить, митрополиту 12 гривенъ, а въ опитимью и въ казнь по закону.
Аще свекръ съ снохою съблудить, митрополиту 40 гривенъ, а опитимию приимуть по закону
Аще кто съ двѣма сестрама въ блудъ впадеть, митрополиту 30 гривенъ.
Аще дѣверь съ падчерицею блудить, митрополиту 12 гривенъ.
Аще девѣрь съ ятровию въпадеть въ блуд, митрополиту 12 гривен.
Аще кто съ мачехою въпадеть въ блуд, митрополиту 12 гривен.
Аще два брата будуть съ единою женою, митрополиту 30 гривен, а жена поняти в домъ церковныи.
Аще отець съ дщерию падется, митрополиту 40 гривенъ, а опитимию приимуть по закону.»

Интересна и следующая статья из Устава Ярослава: «Аще кто пошибаеть боярьскую дщерь или боярьскую жену, за соромъ еи 5 гривенъ золота, а митрополиту такожде; а меншихъ бояръ гривна золота, а митрополиту гривна золота; а нарочитыхъ людии два рубля, а митрополиту два рубля; а простои чяди 12 гривнѣ кунъ, а митропо. литу 12 гривнѣ кунъ, а князь казнит»

По мнению Н.С.Борисова, на Руси, как, впрочем, и везде, было много «охочих» людей до чужого добра и таким образом, путем похищения дочерей боярских с целью женитьбы на них, они пытались решить свои финансовые вопросы. Однако, если кандидатура жениха-похитителя не устраивала родителей девушки и саму девушку, наказание было очень жестким, причем наказывались и «нарочитые люди», то есть соучастники. Так что современные Галкины, Гогены и Проши Шаляпины не были первопроходцами в этом деле, да и на применение таких радикальных средств как похищение сегодняшние «фрики» не способны.

Что же касается отношения церкви к сексуальной жизни на Руси, то вполне уместно выглядит мнение В.В.Долгова, который пишет: «Таким образом, представления о нормах сексуальной жизни в XI–XIII вв. представлены двумя противоречащими друг другу традициями: христианской, трактующей секс как грех по преимуществу, и местной славянской, допускающей известную половую свободу. Необходимость сосуществования в рамках одного общества приводила к практике взаимных уступок, конкреp>
</p>

Скорнищевская битва

Вторая половина XIV века вошла в историю русского Средневековья как противостояние различных центров политического влияния на фоне теряющей былую силу Орды. Этими центрами стали Рязань, Тверь, Нижний Новгород и бурно растущая Литва Ольгерда. Очень часто «разборки» между княжествами заканчивались вооруженным конфликтами.

Один из таких конфликтов между Московским княжеством и Рязанью произошёл в декабре 1371 года при Скорнищеве и закончился победой московской рати под руководством будущего героя Куликовской битвы Дмитрия Боброка-Волынца над рязанским Олегом.

Предыстория

По словам московского летописца «яблоком раздора» послужила Лопасня, постоянно переходившая из рук в руки, то к Москве, то к Рязани. Он пишет: «Олег рязанский искал враждою иных волость себе присовокупить, когда князь великий Дмитрий был в Орде. Олег просил у него Лопасню за приход на Ольгерда, а князь великий отговорился, потому что Олег стоял только на меже, а Москву оборонять не шел, и Ольгерд около Москвы опустошал. Но боялся князь великий, чтоб Олег у хана зла ему не чинил, стал обмениваться посланиями и о вотчине порядок установил. И когда князь великий ходил на тверского, тогда князь Олег, не обменявшись посланиями с великим князем, придя, Лопасню взял.»

Н.С.Борисов причину конфликта видит в поддержке московскими правителями пронских князей. Историк отмечает: «Старшая линия, представленная знаменитым воителем Олегом Ивановичем Рязанским, враждовала с младшей линией — князьями Пронскими. Москва традиционно поддерживала пронских князей, видя в них естественных союзников. Отношения периодически обострялись вопросом о спорных волостях по Оке и в нижнем течении реки Лопасни (левый приток Оки).»

Вероятно, дровишек в огонь разгорающегося конфликта подкинули и литовский Ольгерд, и тверской Михаил, «вечные друзья» московских князей. Олег захватывает Лопасню, что не могла не вызвать ответной реакции Дмитрия, и московская рать «с князем Дмитрием Михайловичем волынским, и иных воевод многих со многими силами» двинулась на рязанского князя.

Сражение

Изнеженное «великой тишиной» Калиты московское войско не представляло опасности для вечно воюющих и закаленных в приграничных битвах с татарами и Литвой рязанцев и это видимо сказалось на их настрое.

Настрой рязанцев красноречиво охарактеризовал московский летописец: «Рязанци, свирепые и гордые люди до того вознеслись умом, что в безумии и своем начали говорит друг другу: "не берите с собою доспехов и оружия, а возмите только ремни и веревки, чем было бы вязать робких и слабых москвичей". Последние, напротив, шли со смирением и воздыханием, призывая Бога на помощь. И Господь, видя их смирение, москвичей вознес, а гордость рязанцев унизил»

Д.И.Иловайский в своей работе «История Рязанского княжества» добавляет: «Уже самое имя московского вождя было плохим предзнаменованием для рязанцев; в отношении военного искусства Олег уступал осторожному и талантливому Волынскому, который, вероятно, в свою пользу обратил излишнюю самонадеянность неприятелей и приготовил им какую-нибудь неожиданность. "Тщетно махали рязанцы веревочными и ременными петлями, - продолжает летописец, - они падали как снопы и были убиваемы как свиньи. Итак, Господь помог великому князю Дмитрию Ивановичу и его воинам: одолели рязанцев, а князь их Олег Иванович едва убежал с малою дружиною". Ременные и веревочные петли, о которых здесь говорится, вероятно, были не что иное, как арканы, в первый раз употребленные рязанцами в скорнищевской битве и перешедшие к ним от степных соседей. Эти-то арканы, конечно, ввели в заблуждение летописца, приписавшего рязанцам такое легкомыслие, что они не хотели брать с собой оружия, а собирались прямо вязать москвитян веревками.»

Московский летописный свод описывает сражение достаточно скупо: «Князь же Олег рязанский, собрав воинов много, пошел против них; и встретились с рязанцами на Скорневцеве, была с ним брань лютая и сеча злая, рязанцы же бились крепко. И помог Бог великому князю Дмитрию Иоанновичу и воинам его, и одолели рязанцев»

Итоги

Поражением Олега воспользовался пронский князь Владимир Дмитриевич и сел на рязанском стол, но долго ему там удержаться не удалось. Спустя пару месяцев: «князь Олег Иванович рязанский согнал с Рязанского княжения зятя своего князя Владимира и сел снова сам на княжении Рязанском. Потом же вскоре поймал Владимира пронского и привел его в свою волю.» По мнению Д.И.Иловайского помогли ему в этом татары: «С помощью татарского мурзы Салахмира, с которым привел из Орды значительную дружину, Олег изгнал неприятелей из своего княжества»

Вероятнее всего, успеху Олега в деле возвращения своего стола способствовало и то обстоятельство, что значительные московские силы были отвлечены на литовско-тверском направлении, отражая походы Кейстута и Михаила Тверского и таким образом не могли вовремя оказать помощь своему союзнику.

В битве при Скорнищеве московское войско показало хорошую боевую готовность что в дальнейшем послужило залогом побед на Воже и Куликовом поле.


Поп Упырь Лихой

<Так зловеще звали первого русского книжника, жившего в Новгороде в XI в. и переписавшего библейские Книги пророков с толкованиями по заказу новгородского князя Владимира, сына Ярослава Мудрого.

О себе книжник сообщил в одной из сделанных им приписок. «Слава тебе Господи царю небесныи, яко сподоби мя написати книги си. Ис коуриловице князю Влодимиру Новгороде княжащю синови Ярославлю болшему. Почахъ же е писати в лето 6555 (1047), месяца мая 14, а кончах того же лета, месяца декабря в 19, азъ попъ Оупирь Лихыи. Темь же молю прочитати пророчество се, велика бо чюдеса написаша нам сии пророци в сих книгах. Здоров же, княже, буди, въ векъ живи, но обаче написавшего не забываи». Это было первое авторское упоминание в истории русского книгописания

Стоит отметить что сама рукопись 1047 г. – самая старшая известная ныне славянская книга с точной датой (проставленной самим писцом) не сохранилась в оригинале, а известна в поздних копиях конца XV–XVII вв.

Знаменит был наш «лихой» поп тем, что переписал пророческие книги Ветхого Завета с толкованиями Феодорита Кирского с глаголице на «коуриловице». Однако, этот вопрос остается до сих пор дискуссионным.

Словацкий учёный П.Й. Шафарик считал, что Упырь Лихой переписал кирилловскими буквами южнославянский глаголический оригинал и по невнимательности перенёс в свой текст отдельные глаголические буквы и слова. При этом поп Упырь называл глаголицу кирилловицей, то есть её исконным именем.

Е.Ф.Карский думает, что под «коуриловице» переписчик понимал не глаголицу, а письмо югославянского типа, отличного от русского устава. А.В.Поппэ выдвинул версию о том, что «коуриловице» есть искажённое слово от «коурьлъкъ», что означает образец, то есть переписал с образца.

Не мене интересными выглядят и версии которые трактуют само имя Упыря Лихого. Существует мнение, что Упырь есть не что иное как славянский оберег. Прозвище Упирь долго бытовало на севере Руси. Известны крестьяне Макарий Упирь (1495 г., Новгород) и Упирев Тараско Кузмин (1582 г., Северная Двина), так что вполне возможно, что приняв священнический сан писец сохранил за собой это имя.

Шведский исследователь Андерс Шёберг приходит к выводу что автор рунических надписей на камнях в Швеции Офейгр Упир и наш Лихой, одно и то же лицо. В свите шведской принцессы Ингигерд, ставшей в 1019 г. женой Ярослава Мудрого, прибыл в Новгород и некий шведский проповедник, носивший имя и прозвище Upir/Öpir Ofeigr (Эпир Неробкий, Отважный, Дерзкий, Нетрусливый). Прожив в Новгороде более 30 лет, превратившись из проповедника в православного священника, переписчика церковных книг, он, вполне вероятно, «русифицировал» и свое имя-прозвание. Так Эпир превратился в Упыря, а прозвище Ofeigr – «дерзкий и отважный» – трансформировалось в русский аналог «Лихой».

А. Шеберг пишет: «Эпир могло означать "крикун", но могло означать и "того, кто имел большой и сильный голос", а именно это требовалось священнику в православной церкви. Он должен был иметь громкий голос в силу своей профессии.»

А.А.Бобрик считает, что «лихыи» не является частью имени, а представляет собой эпитет в смысле «грешный». Он пишет: «Итак, семантически и функционально лихыи может быть синонимично эпитету со значением ‘humilis’ в заключительных записях писцов, и тогда поп Упырь называет себя в записи примерно так: азъ попъ Оупирь лихыи ‘я, недостойный / грешный поп Упырь’»

В любом случае, тайна имени новгородского священника Упыря Лихого все еще остается загадкой, и возможно ждет своего звездного часа чтобы немного приоткрыть завесу седой старины.



p>
</p>

Предок Пушкина?

<Гения русской литературы А.С.Пушкина знают все, а вот Гаврила Олексича можно вспомнить по гениальному фильму С. Эйзенштейна, где он представлен в образе новгородского боярина, верного друга Невского, храбро сражающегося на льду Чудского озера. Стоит отметить, что на Чудском озере летописец не говорит о Гавриле Олексиче, но зато он упомянут в сражение на реке Неве в числе шести храбрецов и отведена ему заметная роль.

«Первый — по имени Таврило Олексич. Он напал на шнек и, увидев королевича, влекомого под руки, въехал до самого корабля по сходням, по которым бежали с королевичем; преследуемые им схватили Гаврилу Олексича и сбросили его со сходен вместе с конем. Но по Божьей милости он вышел из воды невредим, и снова напал на них, и бился с самим воеводою посреди их войска.»

Так что же связывает храброго воина и гения нашей литературы? По достаточно распространённой версии, Гаврила Олексич есть предок А.С.Пушкина.

Гаврила Олексич.

Основанием для версии о том, что соратник Невского есть предок великого русского поэта служит упоминание в Бархатной книге о происхождении Гаврилы Олексича и его потомках.

«Изъ Немецъ пришолъ Радша. А у Радши сынъ Якунъ. А у Якуна сынъ Алекса. А у Алексы сынъ Гаврило Алексичь. А у Гаврилы дети: Иванъ Морхиня, Да Акинфъ. И отъ Ивана Морхини пошли Товарковы, Замыцкие. А отъ Акинфа пошли Свибловы, Каменские, Застолбские. А у Ивана Морхини одинъ сынъ Александръ. А у Александра 5 сыновъ: Григорей Пушка, Да Володимиръ Холопища, Да Давыдъ Казаринъ, Да Александръ, Да Федоръ Неведемица.»

Дальнейшие сведения о Гавриле Олексиче достаточно скупы. Известно то, что «убит в 1241 г., не старым», по одной из версий погиб при штурме Копорья.

Предком невского героя является Ратша, о котором пишет сам Пушкин:

«Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил;
Его потомство гнев венчанный,
Иван IV пощадил.»

На первый взгляд, кажется все ясно, однако в родословных списках от 1686 года написано: «При державе великого государя и великого князя Александра Ярославича Невского приедем из немец муж честен именем Радша», то есть Гаврила Олексич никак не мог быть правнуком основателя пушкинского и не только пушкинского рода.

Вероятнее всего, легендарный Ратша приехал на Русь не во княжение Невского, а значительно раньше. Известный генеалог князь П.В. Долгоруков говорит, что Ратша прибыл из Германии в Новгород в конце XII века; М.В. Муравьев, автор "Родословия А.С. Пушкина", считает, что Ратша, при крещении названный Ростиславом-Стефаном, был тиуном князя Всеволода Ольговича, и относит к нему известие летописей о том, что в 1146 г. киевляне разграбили его двор.

Связывает Гаврилу Олексича с Пушкиным, и известный исследователь боярских и дворянских родов С.Б.Веселовский. Он пишет: «в роде Ратши первые три колена не поддаются критической проверке, но с Гаврилы Алексича, жившего в сер. XIII в., все поколения могут быть фиксированы хронологически и реальность большинства лиц дальнейших колен может быть проверена и доказана». Но вопросы остаются.

Версии.

Очень даже возможно, что сам Пушкин считал Ратшу выходцем из немецких земель приехавшего на службу к Невскому. В этом его убеждает и Карамзин, который пишет: «слава Александрова, по свидетельству наших родословных книг, привлекла к нему из чужих земель - особенно из Германии и Пруссии - многих именитых людей, которых потомство доныне существует в России и служит Государству в первейших должностях воинских или гражданских»

В 1255 году в момент противостояния Ярослава Ярославича и Невского в споре за Новгород, Ратишка назван как один из сторонников Александра: «Идущю Олександру съ многыми полкы и с новоторжьци, срѣте и Ратишка с перевѣтомь: «поступаи, княже, брат твои Ярославъ побѣглъ». Спор за Новгород закончился в пользу старшего брата.

Интересно и то, что Ратша упомянут новгородским летописцем в битве при Раковоре в числе погибших бояр. «И ту створися зло велико: убиша посадника Михаила, и Твердислава Чермного, … брата его Лазоря, Ратшю, … и много добрых бояръ»

Противоречий между летописными известиями и родословцами немало и эти противоречия позволяют выдвигать различные версии. Так, Ю.В.Коновалов видит в предках Пушкина не Гаврилу Олексича, а Гаврилу Кыяновича. Основанием для такого заключение послужило сопоставление родословных Пушкина, Кутузова, и других «сородичей». Он пишет: «Фигура Гаврилы Кыяниновича идеально соответствует Гавриле - предку Пушкиных, Кутузовых, Бороздиных и т. д. Время деятельности - последняя треть XIII века. Боярин великого князя, претендовавший на определенное положение в Новгороде. Ярослав Ярославич, назначивший Гаврилу в Новгород, был родоначальником тверской ветви Рюриковичей, которой многие потомки Гаврилы служили в XIV-XV вв.»

Генеалогия русских дворянских родов крайне запутана, но версия Веселовского о том, что именно с Гаврилы Олексича можно проследить последующие поколения рода Ратши видится вполне убедительной. В качестве доказательства исследователь приводит имена вкладчиков Переяславкого Горицкого монастыря, где есть имена и Гаврилы Олексича, и Акинфа Великого. В другом списке имена вкладчиков расположены в обратном порядке и заканчиваются именами Акинфа и Гаврилы.

В контексте вышеизложенного можно вполне убедительно констатировать, что сама личность Гаврилы Олексича, описанная в «Житие...» является реальной и исторически достоверной.




p>
</p>

Мобилизация как выживание-3 или немного о ментальности.

То, что природно-климатические условия влияют на характер и поведение человека известно давно. Как говорил классик: «Бытие определяет сознание». Непредсказуемость климата, короткое лето, сжатый срок сельскохозяйственных работ заставляли население Северо-Восточной Руси жить в постоянной мобилизационной готовности и как следствие этого у русских выработались такие черты характера и поведения как терпение, покорность, неприхотливость и не желание к систематичной и последовательной работе. Еще В.О.Ключевский писал: «Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдём такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному постоянному труду, как в той же Великороссии.». Попробуем оценить влияние природно-климатических факторов на формирование «мобилизационной» психологии как средства выживания.

Климат и характер.

Иностранцы, посетившие Россию в XV-XVII вв. отмечают хорошие физические качества московитов, которые как раз и требовались для выживания в таких условиях. Они подчеркивают выносливость, силу, хорошее телосложение. Марко Фоскарино, современник событий, пишет: «Москвитяне среднего роста, плечисты и весьма сильны; у них синеватые глаза, длинные бороды, короткие ноги, длинные туловища; они очень долго могут ездить верхом». Схожую оценку дает, и англичанин Чарльз Карляйль: «Москвичи роста высокого, хорошего сложения, очень здоровы и имеют довольно гибкие ноги для бега»

О терпении и неприхотливости московитов как следствие суровой жизни пишет и голштинец Оленарий: «По причине рабства и грубой суровой жизни, Русские весьма терпеливы в войне и могут твердо стоять в ней». Более подробно это отмечает Иоганн Кобенцаль: «Они с таким мужеством и терпением переносят все суровости жесточайшего холода, что это превышает всякое вероятие; равно и пищу употребляют они самую умеренную и простую. Ибо тогда, как земля покрыта глубоким снегом, и от ужасной стужи превратилась как бы в камень, Москвитяне, развесив свой верхний кафтан (sagum) на колья, или на ветви дерев, с той стороны, с коей дует ветер и идет снег, раскладывают небольшой огонь, и отворотившись от ветра, лежат подле оного»

Следствием непредсказуемости погодных условий, когда от человека мало что зависит, стали такие черты характера как смирение, осторожность, боязнь риска. Очень интересное сравнение поведения в бою в момент бегства между русским, татарином и турком приводит С.Герберштейн: «Великое несходство и разнообразие существуют между людьми как в других делах, так и в (способах) боя. Например, московит, как только пускается в бегство, не помышляет уже ни о каком ином спасении, кроме как бегством; настигнутый и пойманный врагом, он и не защищается, и не просит пощады.

Татарин же, сброшенный с лошади, лишившись всякого оружия, даже тяжело раненный, как правило, отбивается руками, ногами, зубами, вообще пока и как может до последнего вздоха.

Турок, видя, что лишился всякой помощи и надежды на спасение, покорно просит пощады, бросив оружие и протягивая победителю сложенные вместе руки, чтобы тот связал их; сдачей в плен он надеется спасти себе жизнь.» Непредсказуемый климат способствовал формированию идеи доверия прежде всего Богу и его воле, а не собственным усилиям. Это развивало пассивность, покорность жизненным обстоятельствам, приучало довольствоваться малым.

У европейца в этот период времени вырабатываются такая черта характера как предпринимательская активность, которая была связана прежде всего с развитием ремесла и торговли, и которая прямо зависела от близости к морю и торговым путям. Предпринимательство это прежде всего риски, риски потерять деньги, имущество, товары. Для московита степень риска была значительно выше чем у европейца и порой стоила ему жизни. А. Гваньини, веронец на польской службе, так описывает труд русского ремесленника: «Труд ремесленников обычно оплачивается дешево. Когда же возрастает стоимость хлеба, ремесленники зарабатывают так мало, что труд целого дня (даже при самой старательной работе) не может окупить достаточного количества хлеба»
Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что те черты характера, присущие московитам как терпение, смирение, осторожность, полностью соответствовали среде их проживания и формировались под воздействием природно-климатических факторов с единственной целью-выживание.

О «рабской» психологии.

Для начала, разберем высказывание С.Герберштейна о рабской психологии москвитян в контексте выживания. Эта цитата стала стандартной заготовкой для дальнейших идеологических и политических спекуляций.

Австрийский посланник пишет: «Этот народ имеет более наклонности к рабству, чем к свободе, ибо весьма многие, умирая, отпускают на волю нескольких рабов, которые, однако тотчас же за деньги продаются в рабство другим господам. Если отец продаст сына, как это в обычае, и сын каким-нибудь образом наконец сделается свободным, то отец, по праву отцовской власти, опять во второй раз может продать его. После же четвертой продажи он не имеет больше права над сыном. Казнить смертью рабов и других может только один князь»

Во-первых, продажа себя в рабство имеет одну цель-выжить. В условиях длиной и холодной зимы человек, оставшийся один, имеет все шансы погибнуть. А. Гваньини отмечает: «Да и людей, окоченевших от холода, часто находят мертвыми под открытым небом в телегах; мало того, лесные медведи, гонимые голодом, и то покидают леса, разбегаются по соседним деревням и врываются в деревенские дома; когда толпа крестьян убегает перед их нападением и силой, то за стенами дома жалким образом погибает от жестокого холода» Таким образом, речь стоит вести не о природной наклонности к рабству, а о проявление инстинкта самосохранения, то есть об элементарном способе выживания.

Литовский шляхтич Самуил Маскевич так описывает польские вольности и московскую «неволю»: «В беседах с Москвитянами, наши, выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с народом Польским и также приобрести свободу. Но Русские отвечали: “Вам дорога ваша воля, нам неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого; может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия, по вашим законам, долго: дело затянется на несколько лет. А с иного и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный боярин не властен обидеть последнего простолюдина: по первой жалобе, царь творит суд и расправу». Здесь больше видится не природная наклонность к рабству, а скорее психология служения и как следствие этого взаимные обязательства друг перед другом: населения и государя.

Во-вторых, восприятие Герберштейном московских реалий было иным чем у самих жителей России. XVI век в Европе, это век становления буржуазии как класса, когда старые феодальные отношения уходят в прошлое и зависимость населения Европы от короля и феодала приобретает совсем другой смысл, это больше зависимость экономическая чем личная. В России в это время даже крепостного права как такого еще не было. Разница восприятий отношений в системе координат слуга-господин и послужили основанием для создания мнения о склонности московитов к рабству у австрийского посланника. Его фраза о том, что только князь может казнить рабов и других, говорит больше об иерархической подчинённости всех жителей страны и жестокой вертикали и централизации власти, чем об «рабской психологии» жителей. Интересно то, что холопами называли себя представители знати, тогда как крестьяне, люди более низкого и подчинённого статуса именовали себя «сиротами», а духовенство «богомольцами». Юрий Крижанич, хорватский философ, экономист, богослов, живший в России в XVII в писал: "Немцы ругают то, что у нас люди всех чинов зовутся "государевыми холопами", а не соображают, что у них все зовутся "вассалами", и слово это не латинское, а немецкое, и значит "сирота", и так некогда назывались все немцы на своем языке." Слово конечно латинское, хотя и восходит к древнекельтскому со значением «слуга». А слугах пишет и Аксаков: «Люди служилые все, начиная от бояр, писались холопами, что собственно значило "слуга" и более ничего».

В-третьих, авторитарность управления как следствие постоянной мобилизационной готовности и приводила к беспрекословному подчинению нижестоящих чинов государю. Это хорошо видно из сообщениях иностранцев в момент объявления воинского призыва. Иоганн Фабри, советник императора, на основании записей и бесед с московскими и австрийскими посланниками, пишет: «Что в них всего замечательнее, удивительнее, выше всякой похвалы достойное, это есть то, что всякой из них, как бы ни был знаменит, богат и силен, будучи потребован Великим Князем – хотя бы то было чрез самого последнего и низкого гонца – тотчас по первому призыву летит к Государю своему и со всею готовностью; со всею ревностию исполняет все Царские повеления, как повеления Божия, хотя бы оне были сопряжены с потерею самой жизни» Подтверждение этого сообщения находим и у А. Гваньини: «Как бы ни застал его посыльный великого князя: за завтраком, обедом или спящим, он, получив предписание отправляться на войну, тотчас же встает из-за стола или с постели и на глазах у посыльного садится в полном вооружении на коня, показывая, что готов выполнить распоряжение государя.»

В-четвертых, само слово холоп по отношению к знати не являлось чем-то оскорбительным и уничижительным, оно не обозначало «рабской» зависимости этих людей от государя, а скорее подчеркивало значимость самого правителя и его статус. Интересное замечание сделал А. Горский: «Другое дело, что впоследствии, в XVI столетии, факт совпадения этого определения с наименованием несвободных людей мог способствовать развитию представлений о приниженном положении знати по отношению к государю (что проявилось, в частности, в произведениях Ивана Грозного).»

Итак, «рабская» психология русских имеет больше отношение к понятию служения чем к холопству, что в свою очередь вызвано существованием в постоянной «боевой» готовности, когда субординация и дисциплина становятся ключевым фактором в борьбе за выживание.